Информационный портал!

Бродский ранние стихи

Бродского с творчеством Достоевского берёт начало из точки пересечения социального с метафизическим; то есть, по сути, из той же точки, откуда начинаются взаимоотношения наследия Достоевского с контекстом истории и культуры XX века вообще. Я думаю, не будет преувеличением сказать, ссылаясь на мнение многих исследователей, что поэзия XX века закончилась Бродским — и конец эпохи, совпадающий одновременно с «концом перспективы», самый молодой из Нобелевских лауреатов обозначил так, как не удавалось ещё никому. Бродского, при всей своей всеохватности и бездонности — как временной, так и географической — на самом деле замкнут одною общею мыслью, которая центробежной силой владеет разрозненными деталями, ассоциациями и приметами минувших государств, династий, цивилизаций: история — в какие бродский ранние стихи отрезки она бы ни вписывалась — в восприятии Бродского неизменно относится к контексту XX века. Не отобразить историю, но проследить её преломление в бродский ранние стихи — вот замысел поэта, и то сказать — современность такого взгляда вполне бродский ранние стихи. Не следует, однако же, забывать, что Бродский явился всё-таки почти на закате империи, тогда как начала этого времени, истоки его пронизывают творческое наследие Бродский ранние стихи произведения были предчувствием, предвестием катастрофы как, немногим ранее, произведения Гоголя, но эта тайнопись от нас ещё более далекавсё же, что было создано в минувшем столетии — искусство уже катастрофы как таковой. Эпохе осталось только вскрыть символический слой пяти великих романов-трагедий, вскрыть и воплотить чуть ли не апокалипсические иносказания — в кошмарную повседневность, обыденность, в быт Сколь верно и тонко почувствовала это Ахматова, не однажды характеризуя время, город, страну как исключительно «достоевские»: «Россия Достоевского. Луна почти на четверть скрыта колокольней. Страну знобит, а омский каторжанин всё понял и на всём поставил крест » Достоевский и с поэзией был связан куда теснее и глубже, чем кто-либо из его современников, — именно это, «поэзия как проза», именно диктат языка и притягивает к бродский ранние стихи Бродского, который, задаваясь вопросом, откуда же взялось в прозе XIX века такое переключение с бродский ранние стихи конфликта на конфликт психологический, индивидуальный, находит ответ: «Конечно же, из поэзии». Проза Достоевского живёт по особым законам; исследуя их, в эссе 1984 года "Катастрофы в воздухе" Бродский пишет: " Существует бродский ранние стихи типа людей и, соответственно, два типа писателей. Первый, несомненно составляющий большинство, рассматривает жизнь как единственно доступную нам реальность. Второй тип — меньшинство — воспринимает свою и любую другую жизнь как лабораторию для испытания человеческих качеств, сохранение которых в экстремальных обстоятельствах является принципиально важным как для религиозного, так и для антропологического варианта прибытия к месту назначения". Объясняя с такой точки зрения феномен творческой бродский ранние стихи Достоевского, Бродский одновременно формулирует бродский ранние стихи свои установки в литературе, так как в этом случае совершенно иной смысл приобретает искусство как таковое, писательское — и поэтическое — в том числе. Речь здесь ведётся вовсе не о платоновской вторичности вещественного мира по сравнению с миром идей, но о переходном значении этапа земной жизни перед жизнью бесконечной и безначальной, ежели угодно — загробной. Бытие не ограничивается человеческим веком и, в отличие от него, не имеет пределов. Осознание этого явления, разумеется, в корне меняет законы творчества, оттого у писателей и поэтов "второго типа", к которым Бродский относит и Достоевского, и, безусловно, себя самого, метафизика в значительной мере преобладает над физикой. Бродский усваивает философию Достоевского постепенно: оперируя на ранних ступенях творчества практически прямыми цитатами из произведений последнего, с течением времени он настолько сживается с ней, что мировоззрение петербургского пророка органично входит в самое мировосприятие Бродского, и этот факт даёт право Лосеву считать Бродский ранние стихи «столь же диалогическим поэтом», каким был Достоевский прозаиком. «Бродский как поэтическая персона, как авторский голос, — замечает Лосев, — в собственных стихах удивительно однороден с какими-то героями Достоевского с Дмитрием Карамазовым, речь которого — совершенно макароническая». Дело не только в речи; бродский ранние стихи, скорее, во внутренних установках, в бродский ранние стихи проблем, некогда поставленных Достоевским и с той поры не потерявших своей насущности, незавершённости и остроты. Бродский, на некоторое время отождествляясь с героями произведений «омского каторжанина», переносит их в современность, заставляя действовать и выживать в условиях красного века, «конца перспективы» — иначе говоря, практически перенимает основной, по мнению Бахтина, приём Достоевского: «Это перенесение слов из одних уст в другие, где они, оставаясь содержательно теми же, меняют свой тон и свой последний смысл». И, как «почти каждый из главных героев Достоевского имеет своего частичного двойника в другом человеке или даже в нескольких людях», так и лирический герой Бродского предстаёт перед нами в различных ролях, часто настолько сживаясь с некоторыми амплуа, что трудным становится провести грань между авторским «я» и лирическим бродский ранние стихи стихотворения. Особенно это заметно на раннем этапе творчества Бродского, бродский ранние стихи которому я и обращаюсь в данной статье, потому что именно в течение временного бродский ранние стихи с 1960 по 1972 год формировались самосознание, творческие и нравственные установки поэта. Афоризмы и формулы ещё не выстраданы, но прочувствованы интуитивно, стихотворение бродский ранние стихи не оголилось до костяка, лирический герой хотя и находится на пути к духовному отшельничеству и аскетизму, но не перевоплотился пока в «ободранный до костей упрямо находящий в себе силы существовать духовный скелет личности, отвечающей миру ледяной анатомической рефлексией». Бродский раннего периода слишком юн, чтобы не творить своей собственной мифологии на основе мифов предшественников; создавать свою Вселенную и собственную реальность он начинает из сочетания живых примет настоящего — и хаоса, оставленного минувшим, причём минувшее пока что не структурировано, любимой античности не отведено бродский ранние стихи этой зарождающейся философии первого места. Таким литературно-мифологическим синтезом является поэма-мистерия «Шествие». По утверждению самого Бродского, «идея поэмы — идея персонификации представлений о мире, и в этом смысле она — гимн баналу». Персонажи, действующие, или, вернее, участвующие в «Шествии», — либо архетипы типичный Лжец, Поэт как таковой, настоящий Честнягалибо — образы, своей подкладкой имеющие вековые традиции культуры и литературы. К их числу принадлежат Чёрт, Крысолов, Арлекин, Коломбина и, что нам особенно интересно, Князь Мышкин, первый и единственный персонаж Достоевского, так явно воспроизведённый, просто-напросто «перехваченный» бродский ранние стихи своей лирике Бродским. Однако важны бродский ранние стихи, в сущности, и насколько важны в этом «идиоте», «милом князе» из «Шествия» черты положительно прекрасного героя романа Лосев в статье о ранних стихах Бродского бродский ранние стихи, что персонажи, подобные князю Мышкину, Арлекину и Крысолову, суть «прообразы творчества, его первобытные бродский ранние стихи они явились из своего литературного прошлого фигурами сформированными, имеет значение не новый аспект в развитии личности героя, но судьба этой личности, этого архетипа в безнадёжности современной поэту реальности. В конечном итоге не существует разницы бродский ранние стихи «прекраснодушным идиотом» и Арлекином, между Торговцем бродский ранние стихи Скрипачом. Бродский ранние стихи объединены мотивом одной обречённости: блоковское «все умрут» в «Шествии» доведено до своего апогея. Единственный смысл этого существования в октябрьских потёмках — движение, и потому «главный страх Бродского этого времени — остановка Движение самоценно именно в нём душа сопричастна жизни» бродский ранние стихи, — пишет всё в тех же заметках Движение внешнее тождественно поиску внутреннему; лирический герой Бродского с той минуты, бродский ранние стихи начал себя сознавать, примыкает к пилигримам, к изгнанникам, странникам, и каждое из этих состояний ему вскоре предстоит ощутить наяву. Началом же стало вынужденное отшельничество — ссылка в Норенскую, где и будут написаны несколько стихотворений, интертекстом своим, несомненно, восходящих к творчеству Достоевского. Стоит заметить, что мироощущение Бродского, погружённого или, точнее сказать, брошенного в атмосферу северной, «затерянной в болотах» деревни, наиболее в это время стихийно: что, как ни такая стихийность, позволяет ему имитировать фольклорное начало в «Старых английских песнях» или, скажем, в «Песенке» о перстеньке со слезой: Носи перстенёк, пока Виден издалека. А надоест хранить — Будет что уронить Ночью на дно колодца Отсюда же, из человеческой неопределённости, и особенное, в эти годы, внимание к вещам — внимание, которое впоследствии не только не утратится, но и перерастёт себя, и немногим позже вещи найдут своё место и значение в сотворённом, уже бытующем, мире. Ныне же они, пожалуй, больше суть объекты «наблюдений и бродский ранние стихи, чем опирающихся на какую-либо символику суждений и толкований. Кажется одушевлённым буфет, телеги «дерут» свою «глотку», а в ходиках « не только кот, но мышь: они живут, быть может, бродский ранние стихи для друга. Дрожат, скребутся, путаются в днях » Этому густо населённому вещному миру не достаёт иного начала, поэтому лирический герой раннего Бродского озадачен поисками божества. Действительно — чем ещё заниматься, о чём ещё думать русскому мальчику? Начав свои бродский ранние стихи с определённого рода мифотворчества, Бродский продолжил их вызовом и отрицанием — но одна стадия не могла существовать без другой, т. Мирок же довольно своеобразен: созданные в период Норенской ссылки стихи окрашены некой русскостью, граничащей с эпохами славянской и праславянской, пропитаны ощущением «взвихренной Руси», отдалённо напоминающей окаянную Русь «Сугробов» и «Ханского полона» Цветаевой: Не раздумал пока, запрягай гнедка. Всем хорош монастырь, да с лица — пустырь, И отец игумен, как есть, безумен. Безумие «отца настоятеля» есть безумие сотворенного мира, предвестие тотального абсурда, которым наполнена поэзия позднего Бродского. Бродский ранние стихи быть, именно этот абсурд больше, чем что-либо другое, родом из Достоевского; здесь налицо, как замечает Полухина, «то же стремление уравнять плюсы и минусы, сделать контра более убедительным, чем про», найти в пространстве некую «общую точку», в которой сошлись бы две параллели, совпали два полюса. «Совершенный атеист стоит на предпоследней верхней ступени до совершеннейшей веры там перешагнёт бродский ранние стихи, нет бродский ранние стихи », — этот эпиграф из Достоевского может быть с полным правом проставлен над определённым этапом богоисканий Бродского — хотя бы над стихотворением 1964 года «В бродский ранние стихи Бог живёт бродский ранние стихи по углам »: В деревне Бог живёт не по углам, Как думают насмешники, а всюду. Он освящает кровлю и посуду И честно двери делит пополам Возможность же всё это наблюдать, К осеннему прислушиваясь свисту, — Единственная, в общем, благодать, Доступная в деревне атеисту. Нетрудно заметить, что Бог в этом стихотворении меняет своё обличие, раздваивается и растраивается, «приплясывает на огне»: он выступает то в роли Демиурга Иеговы — бродский ранние стихи святая суббота и чечевица в чугуне, напоминающая читателю ветхозаветную легенду об утраченном первородстве, то предстаёт лирическому герою стихотворения древним языческим божеством: «Он изгороди ставит, выдаёт девицу за лесничего » Божественная природа этого образа одновременно непостижима и традиционна, и верящий в одушевлённость жизни герой находится не то бродский ранние стихи состоянии первобытного язычества, не то на той самой ступени «совершенного атеизма». Стихи в своей целостности же буквально повторяют афоризм Достоевского, произнесённый в «Бесах» фанатиком-самоубийцей Кирилловым: «Ставрогин если верует, то не верует, что он верует. Если же не верует, то бродский ранние стихи верует, что он не верует» Что, в принципе, с не меньшей достоверностью могло бродский ранние стихи быть сказано и о самом Кириллове, к которому Бродский, разумеется, куда ближе, чем к «самозванцу» Ставрогину. Подобные богоискания молодого поэта суть воспроизведение пушкинской жалобы «Ум ищет божества, а сердце не находит» прямо наоборот, потому что у Бродского божества-то как раз жаждет сердце, постоянно одёргиваемое бродский ранние стихи и принципами стоицизма: а попробуй-ка в мире прожить без единой надежды! Действительность замкнута; из неё не вырваться ни в ад, ни в рай в крайнем случае в античный Аидкак ни велика тяга к высшему разуму Бога. В своих произведениях Бродский сходится с теми героями Достоевского, которые одновременно являются и богоискателями, и богоборцами, которых порой, по словам достоевсковеда Для Бродского же чёрт без Бога, вне Бога интереса не бродский ранние стихи, поэтому макароническая гримаса «Два часа в резервуаре», предварённая пушкинским эпиграфом «Мне скучно, бес », являет собой если не полемику с вышеозначенным Карамазовым, то переоценку его взглядов именно по поводу этой проблемы. Доказательство несостоятельности Иванова мистического атеизма, согласно философскому бродский ранние стихи Бродского, следует «от противного». Сияет в тучах месяц-молодчина. Над ним — мужчина. В глазах — арабских кружев чертовщина, В руке дрожит кордовский чёрный грифель. В углу — его рассматривает в профиль Арабский представитель Меф-ибн-Стофель — лубочность этой картинки, лубочность, граничащая почти что с карикатурностью, словно взламывает бытовой антураж появления «кошмара Ивана Фёдоровича». В шаржированном, аляповатом — хотя и бродский ранние стихи — виде представлено искушение чудом, выполнение прихоти «великого человека», к которому, пренебрегши «красным сияньем» и «опалёнными крыльями», оскорбляя представления о мировом порядке, «мог войти такой пошлый чёрт». В «Двух часах » ситуация преломлена зеркально; и если апокрифический чёрт Достоевского приходит затем, чтобы водить душу Ивана Фёдоровича попеременно между «верой и безверием», то нечистая сила Бродского является, как ей положено, соблазнить мудреца земным и греховным блаженством. Тем бродский ранние стихи плосок, тем и слаб его чёрт, что, в отличие от Бога, который «органичен», потакает ограниченности человека: заставляет и бродский ранние стихи, и пространство, и горести, и наслаждения мерить несовершенным мерилом собственной жизни. Беда Ивана Карамазова, как известно, не в том, что он видит чёрта, но в том, что он не видит Бога: в том же — и основание мировой скуки доктора Фауста, и растолкованная Бродским причина страха смерти всех атеистов и мнимоатеистов Достоевского: В конце концов, он мог бояться бродский ранние стихи. Он точно знал, откуда взялись черти, Он знал, куда уходят звёзд дороги Но доктор Фауст нихт не знал о Боге. Чёрт не даёт выхода в перспективу: он — воплощение земных соблазнов, «клейких листочков», манящих своей полнокровною жизненностью сына семейства Карамазовых и чуждых аскету, духовному отшельнику Бродскому. Всё, что может предложить человеку вышеупомянутый Меф-ибн-Стофель, в стихотворном цикле дано с нарочитою будничностью и протокольностью: Он в зеркало взглянул и убедился, Что навсегда теперь переродился. Он взял букет и в будуар девицы Отправился. Унд вени, види, вици. Непреодолимо стремление: знать — дальше. Что там, за пределами вещества, за гранью материального? Но стократ длинней вереницы той Мысль о жизни и мысль о смерти. Этой последней длинней в сто раз Мысль о Ничто Какая линия смутно прочитывается в этой философии «Колыбельной трескового мыса»? Разумеется, тот самый, карамазовский, «квадриллион километров», своей бессмыслицей покрывающий все богоискания русского мальчика. Как у Достоевского, так и у Бродского мысль не просто доведена до предела, но и направлена, брошена в беспредельность: если существование мира оправдано существованием Бога, чем оправдано существование Творца? Иван Фёдорович, столкнувшись с этим вопросом, вознегодовал и приготовился «возвратить билет», Бродский тоже, неуклонно следуя своему пути — вертикали — в конце концов упирается в эту проблему, бродский ранние стихи ему, по словам Гордина, свойственна «беспредельность иерархических представлений о мире. Это не богоборчество, потому что над одним Богом должен быть ещё более грандиозный Господь ». «Два часа в резервуаре» пока что этой удесятеренной перспективы не дают, только намечают возможность «дойти свой квадриллион», пусть даже это и «биллион лет ходу»; и сформулированное в части VI заключение действует успокоительно как на лирического героя, так и на читателя: «Есть истинно духовные задачи. Итак, уяснив себе, что диалог с чёртом, в сущности, бесполезен, Бродский решается на разговор совершенно иного порядка — на разговор, которого не достало Бродский ранние стихи Карамазову. Этот последний беседы, направленной от земли к небу, всё-таки не осилил — и, надо заметить, того, кто произносит обращённый к Бродский ранние стихи монолог, тоже бродский ранние стихи сомнения в вероятности быть услышанным и дождаться ответа от собеседника: Не стану ждать твоих ответов, Ангел, поелику столь плохо представляемому лику, как твой, под стать должно быть, лишь молчанье — столь просторное, что эха в нём не сподобятся ни всплески смеха, ни вопль: «Услышь! » Небожитель Ивана Карамазова — пленник старика инквизитора — тоже молчит. Однако, при несомненных духовных созвучиях между сочинителем поэмы «Великий инквизитор» и создателем «Разговора с Небожителем» ведь занимают-то их, как видно, одни и те же вопросыразница в причинах «молчания» собеседника налицо: Иван не в состоянии услышать голос Христа оттого, что он внутренне наглухо закрыт от способности к восприятию чуда — при болезненной внешней тяге к доказательствам бытия Божьего: «Есть Бог или нет? — опять со свирепой настойчивостью крикнул Иван » Герой же Бродский ранние стихи. Материальный пласт мира так прочно укореняется в бродский ранние стихи лирического героя, что это настойчивое бродский ранние стихи лишить себя всякой надежды распространяется на оба измерения и, т. бродский ранние стихи снимает все антиномии в гармоническом единстве противоположностей», бытие и небытие совпадают в границах некоего среднего мира — античного Аида или тупиковой, вывернутой наизнанку модели вечности, будущей жизни. В самом деле, «а что, если там одни пауки или что-нибудь ещё в этом роде»? Как ни парадоксален подобный взгляд на творчество Бродского, но по внешним приметам бродский ранние стихи представления о вечности удивительным образом сходятся с болезненной философией антигероя «Преступления и наказания», так называемого «антидвойника» Свидригайлова. «Нам вот всё представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо этого, представьте себе, будет там одна комнатка, этак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и бродский ранние стихи и вся вечность! » Образ этой закоптелой фантастической «баньки» проглянет в произведениях Бродского не единственный раз, замещая бродский ранние стихи образ дома и комнаты, становясь в определённой степени антидомом, приютом бродский ранние стихи грани времени и безвременья, сознания и бродский ранние стихи В третьей комнате — Сквозь изображённую Бродским гравюру «мирового безобразия» по Иванову постоянно проступает «неопределённая улыбка» раскольниковского двойника: бродский ранние стихи почём знать, может быть, это и есть справедливое, и знаете, я бы так непременно нарочно сделал! » Тем более, что, в бродский ранние стихи от Свидригайлова, Бродский имеет возможность претворить свою идею вечности если не в мироустройство, то, бродский ранние стихи крайней мере, в творческий миф: претворить, чтобы нагляднее продемонстрировать себе и читателю себе, разумеется, в первую очередьчто же, в сущности, из этого выйдет. Нерв безрадостности и бессмыслицы внеземного существования угадывается в стихотворениях бродский ранние стихи, «Как славно бродский ранние стихи в избе » и др. Стихотворение есть разговор с ушедшей, то есть — монолог лирического героя, направленный в никуда, в пустоту, из которой не отвечает ни голос умершей подруги, ни даже эхо; и едва только в речи или хотя бы бродский ранние стихи интонации субъекта произведения проскальзывает проблеск надежды, как поэт тут же останавливает, одергивает себя самого: встречи не будет, воскресенья — не будет. Загробное царство для Бродского — не земля обетованная, как для Цветаевой, Ахматовой, Бродский ранние стихи — уроженцев Серебряного Века, стремящихся в смерть, как домой — но беспредметная страна, где «все мы души всего лишь, бесплотны, немы, то сеть где все — мудрецы, придурки — все на одно мы лицо, как тюрки, — вряд бродский ранние стихи сыщу тебя в тех покоях, встреча с тобой — оправдание коих » Отзвуки самоубийства Свидригайлова проникают и в «Натюрморт», являющийся, по мнению критика и литературоведа Бродский ранние стихи, одним из самых загадочных и поворотных стихотворений в творчестве раннего Мир «Натюрморта», обозначив сначала «кромешный разрыв» между вещным и вечным, затем переводит его бродский ранние стихи состояние тождества; из трёх гегелевских субстанций — сотворённой протяжённой, сотворённой мыслящей и несотворённой — в действии стихотворения участвуют только первая и последняя. На месте средней, определившей человеческую душу, — прогал. Такова философская основа «Натюрморта», литературная же почва в значительной степени подготовлена Достоевским: лирический герой в развитии своём, двигаясь по пути от дробления — к целостности восприятия, от отрицания — к утверждению и пониманию, проходит путь становления романных героев «Братьев Карамазовых» и «Преступления и наказания». Сравним: «Я тебе должен бродский ранние стихи одно признание, — начал Иван: — я никогда не мог бродский ранние стихи, как можно любить своих ближних. Именно ближних-то, по-моему, и невозможно любить, а разве лишь дальних. Чтобы полюбить человека, надо, чтобы тот спрятался, а чуть только покажет своё лицо — пропала любовь ». Бродский ранние стихи в III части своего «Натюрморта» подспудно развивает Достоевского так же, как «официально» развивает сначала Крылова, а после — Платона: Кровь моя холодна. Холод её лютей реки, промёрзшей до дна. Я не люблю людей. Внешность их не мо мне — показавший своё лицо человек немедленно попадает в поле зрения формально хотя и беспристрастного, но внутренне явно ориентированного на отрицание, на негатив наблюдателя. Первые три стихотворения «Натюрморта» открывают прозрение ума при молчании сердца — уровень бродский ранние стихи, опять же, Ивана Карамазова, который на тихое замечание Алёши о том, что, действительно, «лицо человека слишком многим ещё неопытным в любви людям мешает любить, но ведь есть и много любви в человечестве, и почти подобной Христовой любви » отмахивается: «Ну, я-то этого пока не знаю и понять не могу, и бесчисленное множество людей со мной тоже». Характерен здесь именно «ум»: обширный, несколько софистический, с лёгкостью оперирующий различными догмами и концепциями, отграниченный напрочь от «духа». Части I-III знаменуют несомненное торжество скептицизма; отвращение лирического героя к жизни и человеческой одушевлённости порождает не только внимание, но и тягу к статике, к смерти, к «мёртвой природе», воплощением которой становятся вещи. Пробил их час, из акмеистической детали, способствующей выявлению настроения лирического героя, они превращаются в объект умопостижения, некоторой философии: в них, оказывается, можно вникнуть. Можно дойти до «нутра»: «Вещь не стоит. Бродского в обыденном «старом буфете» находит бродский ранние стихи самое вожделенное соответствие формы и содержания, которое было непреложностью для античных художников и в отсутствии своём не давало покоя среднему Карамазову: « повыше страдание, за идею нет, это он в редких случаях разве допустит, потому что он, например, посмотрит на меня и вдруг увидит, что у меня бродский ранние стихи не то лицо, какое по его фантазии должно бы быть у человека, страдающего за такую-то, например, бродский ранние стихи » А достоинство вещи очевидно — и состоит главным образом в том, что она не претендует на слово, определяющее — а чаще искажающее — действительность; поэтому в ходе поэтического монолога бродский ранние стихи предмету переходит в рассуждение о времени, пространстве и, в конце концов, смерти, причём вещь как явление безразличное и бездушное оказывается ближе к метафизической области стёршихся граней, чем человек: В недрах буфета тьма. Швабра, епитрахиль пыль не сотрут. Сама вещь, как правило, пыль не тщится перебороть, не напрягает бровь, ибо пыль — это плоть времени; плоть и кровь. С какой стороны ни взгляни, но столь благожелательное отношение к вещам — свидетелям и свидетельствам времени — не слишком рифмуется с началом стихотворения, с утверждением о том, что предметы «терзают глаз», пожалуй, не меньше, чем люди. Субъект стихотворения впадает как будто бы в летаргический сон — и мысли его, подобно мыслям другого героя Достоевского по степени проникновения в суть вещей и в психологию человека стоящего, как ни крути, выше Ивана Фёдоровича«сосредоточены на чём-то холодном и зловещем он попал в ощущение летаргической неподвижности и впоследствии погрузился в бродский ранние стихи мир ». Реальная угроза для того лирического «я», каким Бродский ранние стихи изображает себя в первых девяти частях «Натюрморта»!. Японский исследователь творчества Достоевского Никамура Кэнноскаэ достаточно верно подметил в облике Свидригайлова речь идёт именно об этом герое «Преступления и бродский ранние стихи эту самую сомнамбулическую неподвижность — и в тоже время длительность, протяжённость процесса «погружения в мёртвый мир». Переход к смерти осуществляется через сон, равным образом это происходит и с субъектом стихотворения Бродского в его ощущении себя как «рыбы в сети» вещной тени, тени предмета. Из целостного контекста произведения следует, что понимание сна как такового тождественно восприятию ночных видений Достоевским или — что Бродскому, безусловно, ближе, Цветаевой: сон в «Натюрморте» равен прозрению. В этом состоянии «небытия на свету», уравнивающем дыхание и бездыханность, происходит резкий, неуловимый слом в сознании лирического героя: стихи, начавшись отрицанием любви, продолжились утверждением её через смерть и оборвались — прямо в бессмертие. Женщина, придя, как бродский ранние стихи, в IX бродский ранние стихи «Натюрморта», из среднего мира за руку переводит героя в такую область Вселенной, где всё прежнее, вещественное, предметное, со бродский ранние стихи света отлетает назад, действие, как заметила Медведева, «разворачивается в пространстве истории всего человечества», вот отчего сквозь пелену беспамятства лирического героя мелькает-таки свидригайловский силуэт. Персонаж, олицетворяющий собой подпольные силы, подземные токи сердца практически каждого человека, и здесь выполняет задачу антидвойничества: своим переходом, уходом в мир только мёртвый он обеспечивает субъекту стихотворения шаг на ступень сверхчеловеческую и вневременную: Мать говорит Христу: Ты мой сын или мой Бог? Бродский ранние стихи прибит к кресту. Бродский ранние стихи я пойду домой? Как ступлю на порог, не узнав, не решив: Бродский ранние стихи мой сын или Бог? То есть — мёртв или жив? Он говорит в ответ: Мёртвый или живой — разницы, жено, нет. Сын или Бог — я твой. Вот они, потери серафимов, которые «почти всегда находка для смертных». Какие уж там экзистенциальные категории смерти-бессмертия, вреда, зла и блага! Масштабы другие; масштабы, о бродский ранние стихи Бродский, бескомпромиссный Бродский, в 1990 году говорил: «И за одно только, что дал, он и будет спасён. Это — как та луковка, что на том свете врата открывает » Вот так и женщина-смерть: исполнила, подобно антидвойнику, свою миссию, заставила прозреть наконец — и не то исчезла, не то перевоплотилась в собеседницу Сына человеческого, распятого на Голгофе. В «Натюрморте» затянувшееся прощание с Иваном Фёдоровичем Карамазовым — с Иваном, но не с мифологемой «случайного семейства», которое найдёт ещё своё преломление в творчестве Бродского — бродский ранние стихи вот, в «Натюрморте» это прощание наконец-то осуществляется, и личность поэта обособляется от своего двойника. Однако неверным было бы считать «Натюрморт» единственным стихотворением, созданном в этом ключе. На пути такого поэтапного расставания важной вехой становятся поэтические рассуждения 1967 года «Речь о бродский ранние стихи молоке» с их совершенно «достоевским» лейтмотивом: деньги — суть пятая стихия с этого утверждения тринадцать лет спустя поэт начнёт своё англоязычное эссе «О Достоевском». Правда, и речь как в эссе, так и в стихотворении ведётся о деньгах «не столько реальных, сколько метафизических»: то есть о сумме, допустим, в шесть тысяч рублей, которая, наличествуя, даёт право бродский ранние стихи место в системе определённого социума, а, отсутствуя, ввергает человека «во власть галлюцинаций» и таким образом способствует его путешествию по «лабиринту человеческой психики». Последнее предпринимается субъектом стихотворения, как явствует из монолога «Речи », исключительно из-за неимения им средств к путешествию реальному: Не могу я встать и поехать в гости ни к приятелю, у которого плачут детки, ни в семейный дом, ни бродский ранние стихи знакомой девке. Всюду необходимы деньги Вот в ходе плетения такой-то «первичной ткани жизни», которая, разумеется, неприятна и «неприглядна», Бродский обращается к материям внебытовым, и субъект «Пролитого молока» чем дальше, тем больше напоминает раздёрганного Дмитрия Карамазова с его «макаронической речью», но это Карамазов не столько «Исповеди горячего сердца» хотя некоторые отсылки к этой главе романа в тексте стихотворения присутствуют бродский ранние стихи, сколько Митя так называемого «переходного периода»: Митя части VIII и IX, Митя глав «Прежний и бесспорный», «Бред» и, конечно, «Дитё». Движение речи в «Пролитом молоке» — это движение набавляющей скорость тройки, впечатления наслаиваются одно на другое, как будто память лирического «я» распотрошена, и все аллюзии, исторические сведения, — весь «культурный багаж» — выброшены на поверхность. Гоббс, Луций, Некрасов «топор дровосека»Маркс, Аллах, баснописец Крылов и так далее — в этом калейдоскопе реминисценций Бродского есть нечто общее с рассыпанными бродский ранние стихи Шиллера в «Исповеди горячего сердца», но это — одно звено в цепи лейтмотивов, связывающих стихотворение с романом. Некоторые строки способны вогнать в тупик, некоторые — сами выбиваются из общего строя. Чем, например, мотивированы следующие слова, если это и впрямь не рассуждения Мити — о бродский ранние стихи Кате»? Ах, проклятое ремесло поэта. Телефон молчит, впереди — диета. Можно в месткоме занять, но это — все равно, что занять у бабы. Потерять независимость много хуже, чем потерять невинность антураж XX бродский ранние стихи не только не отменяет столь явного сходства, но и, напротив, усиливает его: в разгаре столетие Достоевского, исполнились вещие сны, вышли из подземелий «подпольные люди» — и вот, противоречия индивидуума наслаиваются на противоречия истории и в целом дают совершенно невообразимую мешанину; всё летит «вверх пятами», субъект речи — человек в монологе — перебивает и опровергает себя самого: Я дышу серебром и харкаю медью! Меня ловят багром и дырявой сетью! Я дразню гусей иду к бессмертию, дайте мне хворостину! Я помышляю почти о бунте! Не присягал я косому Будде, за червонец помчусь за зайцем!. — да, конечно же: и за зайцем, и к госпоже Хохлаковой, и к Самсонову, и к Лягавому — продавать батюшкин лес: «Сейчас и лететь, до ночи вернусь, ночью вернусь — но дело побеждено! » Ситуация проецируется на ситуацию, речь одного персонажа — Дмитрия Карамазова — органично смешивается с монологом другого. В самом деле: ну откуда, скажем, в III части, в 36 строфе «Пролитого молока» — непротивление, панове, мерзко! — обращение к полякам? Не иначе из VIII книги романа Достоевского: «Так что же вы, панове? — Так вы так-то? » Бродский ранние стихи слишком и терпят, потому как сами неплохо уже разбирают, где что: «тот был сокол, а этот — селезень! » Но калейдоскоп реминисценций так бродский ранние стихи остался бы просто калейдоскопом, бродский ранние стихи бы не ещё один общий образ, посетивший однажды Митеньку Карамазова и в модифицированном виде отразившийся в «Речи о пролитом молоке». Это — младенец, «дитё»: тема семьи, тема детства неудержимо вторгается в лирику Бродского с этого времени, и причин тут, я думаю, две. С одной стороны — недавнее рождение в 1965 году сына Андрея, с другой — попытка переосмыслить состояние мира «с азов», с самого зарождения жизни, так как семья, по Бродскому и по Розанову, и по Достоевскомув идеале своём — маленькая модель первобытного рая, создающая совершенную личность и совершенные отношения между людьми: супруги — единственный тип владельцев того, что они создают в усладе. Иначе все пойдём Христа ради. Но в том-то как бродский ранние стихи и трагедия, что «мир, который бродский ранние стихи паутиной лабораторий», поберечь младенцев не позволяет: и «бедно дитё», и ломка личности осуществляется изначально каким образом — в 1980 году будет показано в чёрной феерии времени «Представление». Вот тут и становится необходима религия, бродский ранние стихи даже при отсутствии конечного ответа, потому что для Бродского вопрос на вопрос бродский ранние стихи есть ответ. Если же нет такого вопроса, заведомо бродский ранние стихи будет и отклика: «У Ивана бога нет. У него идея Не в моих размерах. Зато икону я не вижу » накладывается сознательный анализ действительности «создать изобилие в тесном мире — это по-христиански». Композиция монолога символична насквозь. «Пролитое молоко» — явное преддверие «Натюрморта», только в последнем пропали ранние союзы, переходы и соединения, и модель мира Бродского отобразилась во всей своей противоречивой цельности. Мир этот открыт и замкнут одновременно: так в «Пролитом молоке» лампада, означающая конец каждой части, синхронно является и началом другого витка, нового зигзага спирали. Стихотворение не заканчивается, но обрывается: бродский ранние стихи поистине карамазовским «всё — дитё»: Ходит девочка, эх, в платочке. Ходит по полю, рвёт цветочки. Взять бы в дочки, эх, взять бы в дочки. В небе ласточка вьётся. Эта оборванность, это отсутствие перспективы в лирике Бродского, созданной в конце 60-х — начале 70-х годов не единичны и не случайны; движение «от христианского текста к метафизике изгнания» и, стало быть, к одиночеству прослежена в статье Служевской: на указанном временном отрезке земная ось построенного Бродским мира смещается, даёт крен. Пространство начинает поглощаться пустотой, и она «вероятней и хуже ада», как пишет поэт в стихотворении 1972 года «Песнь невинности, она же — опыта». Эта двухчастная разноголосица воспринимается как своеобразное подведение итогов некоторого отрезка жизненного пути. Стихотворение, а именно, вторая его часть под эпиграфом «Внемлите глас певца! Блейка, пронизано тревогой обречённого, прожитое окидывается взглядом с порога, и взгляд этот — взгляд человека, «достигшего точки». Как в «Разговоре с Небожителем» вера именовалась «почтой в один конец», так в «Песни невинности » дорога жизни есть мост, который обрушивается под ногами. Лирический герой не находит в подступившем вплотную пространстве никаких ориентиров, потому что до точки, что светит с другого края Вселенной, до Рождественской звезды позднего Бродского ещё далеко: Бродский ранние стихи не колокол бьёт над угрюмым вечем! Мы уходим во тьму, где светит нам нечем. Мы спускаем флаги и жжём бумаги. Дайте нам припасть напоследок к фляге Тут находится время и на то, чтобы оглянуться на себя, прежнего, и этого себя, бродский ранние стихи, вспомнить, снова озвучить интонации карамазовского бунта, идейной, так сказать, мизантропии: «Мы не любим подобных себе, не любим тех, кто сделан был из другого теста » И, поскольку нет пределов мировому, тотальному безобразию, бродский ранние стихи плеча Ивана Карамазова выглядывает совсем не чёрт, но подпольный человек, герой, бродский ранние стихи, «Записок из подполья» Достоевского с его сакраментальным вопросом: «Миру ли провалиться или мне чаю не пить? » Однако обстоятельство Бродским не повторяется: усугубляется, потому что теперь перед нами не вызов индивида, несмотря ни на что уверенного в своей исключительности и считающего эти слова только лишним её доказательством, но угрюмая констатация факта: даже вместо истерического настойчивого «Я» субъектом речи становится безликое, общее «Мы», столь усердно культивируемое реальностью, современной поэту: «Нам дороже свайка, чем матч столетья. Бродского теряет свою единственность, исключительность, утрачивает резкость личности — и вместо готового к вызову героя-бунтаря перед бродский ранние стихи прорисовывается образ человека вообще, бродский ранние стихи же это перевоплощение истинно «достоевским» способом — языком. Бродский ранние стихи только Бродский в стихах своих отрешается от собственно авторского голоса, прерывает линию лирического субъекта, как речь его из пространства мгновенно переходит на плоскость, и такая речевая характеристика почти всегда выдаёт собирательный облик этакого Шарикова, циника, развратника и холуя: «“Ей отрубили голову. Посторонняя речь, вторгаясь в стихотворения, упорно отвоёвывает свою нишу, образ языковой занимает место образа личностного; это — как многим позже сформулирует поэт — вполне успешная попытка «отстраниться, взять век в кавычки» «Пьяцца Матеи» 1981 года. Верно сказано: в кавычки Бродский заключает именно век, куцего и обтрёпанного человека столетия, который, в сущности, и выполняет роль пародии на лирического героя, перетягивая на себя и коверкая, согласно собственному уровню и кругозору, все его мысли, вымыслы, чувства, философемы. Тут-то и реализуется вполне в творчестве Бродского применённое к творчеству Служневская в упоминаемой выше статье называет «Песню невинности », с которой, в сущности, и возникла эта тенденция, антикульминацией сюжета о Боге в лирике раннего Бродского, достижением «ахристианского дна». Тут, собственно, и начинается новый виток пути «между верой и неверием», и Достоевский остаётся за пределами теперешнего бродский ранние стихи мира изгнанника. То, что было ясно писателю — бродский ранние стихи и оппоненту творчества Бродского в период с 1960 по 1972 гг. — сейчас кажется последнему эфемерным; в «Большой элегии Джону Донну» есть предвестие этого периода, своего рода опережение развития: «Со всех сторон лишь бродский ранние стихи, лишь тьма и вой. Ты Бога облетел и вспять помчался » Бродский сейчас действительно мчится вспять, и этот полёт растянется, по меньшей мере, на следующее десятилетие. Подводя некоторые итоги, можно сказать, что в своей ранней лирике Бродский обозначил насущность бродский ранние стихи себя ряда идей и проблем, ранее поставленных Достоевским; в творчестве поэта с 1960 по 1972 гг. Тем не менее, сходство лирического героя Бродского с «людьми Достоевского» — Иваном и Дмитрием Карамазовыми, Кирилловым и Свидригайловым — несомненно, и суть подобного творческого хода — в особенностях поиска ответа на метафизические вопросы, во многом и определившие дальнейшее развитие поэзии Бродский ранние стихи, «Иосиф Бродский глазами современников». — СПб, 1997, стр. Бахтин, Собрание сочинений, т. Лакербай, «Ранний Бродский: поэтика и судьба» — Иваново, 2000, стр. Полухина, «Иосиф Бродский глазами современников». — СПб, 1997, стр. По сути, здесь «достоевское» «а потому свой билет на вход спешу возвратить обратно» вплетено в «цветаевское» « пора Творцу вернуть билет » бродский ранние стихи, или наоборот. Полухина, «Иосиф Бродский глазами современников». — СПб, 1997, стр. — Ижевск, 2001, стр. Никамура, «Чувство жизни и смерти у Достоевского». — СПб, 1997, стр. — Ижевск, 2001, стр. «Сочинения Иосифа Бродского», т. Все записи, размещенные на сайтепредназначены для домашнего прослушивания. Все права на тексты принадлежат их авторам. Все права на запись принадлежат сайту.


Коментарии:

    Моя песня была лишена мотива, но зато её хором не спеть.





© 2003-2016 tea-gurman.ru